Александр Владимирович Мазин 
Душегуб. Корабль мертвецов

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=68004605
«Между Явью и Навью: сборник / Андрей Ермолаев, Наталья Ильина, Алексей Келин, Марина Крамская, Александр Мазин, Анна Мезенцева, Владимир Орестов; под общей редакцией Александра Мазина.»: АСТ; Москва; 2022
ISBN 978-5-17-149798-9
Аннотация

«Грядут страшные времена, сбывается пророчество Бояново: истончится Грань Миров и падет Тьма на землю Русскую». Так сказал великому князю киевскому Мстиславу Владимировичу, последнему из рода, последний из великих чародеев Черномор.
Пришло время невозможного. Время, когда на одной стороне окажутся христианские священники и жрецы языческих богов. Когда богиня Жизни и богиня Смерти забудут о распрях.
Тьма надвигается.
Скачут по неспокойной, измученной усобицами Руси гонцы великого князя, везут в заговоренных сумах священные амулеты.
Много будет жаждущих заполучить такой, но лишь истинным богатырям суждено обладать ими.
И не по силе рук будут избраны они, а по силе подлинной и исконной – силе Духа.
Иным не сдюжить, когда падет Грань Яви и Нави и нависнет над миром живых смертная тень Нагльфара, Корабля Мертвецов.

Между Явью и Навью
Сборник под общей редакцией Александра Мазина

© Авторы, текст, 2022
© ООО «Издательство АСТ», 2022
Дизайн и рисунки на обложке: Светлана Сапега

* * *

Пролог

Мстислав, великий князь киевский по праву меча и родства, прищурясь глядел на клубящуюся Тьму.
– Держится Кромка? – спросил он не поворачивая головы.
– Держится. До времени.
Его спутник, широкий в плечах, но худой, будто высушенный, воином не был. В обычном понимании. Но страшились его более, чем самого грозного богатыря.
Имя его было – Черномор. Черная Смерть. Смерть многих. Неотвратимая и страшная.
Назвали его так печенеги. И – прилипло. И стало гордостью.
Как говаривал Олег Вещий, сначала наставник, а потом друг Черномора: «Мы, стражи, добро для Руси. И нам должно быть страшней тех, кто зло. Иначе как победить?»
Он был мудр, Олег Вещий. И жил в те времена, когда Тот, Который Есть Любовь, еще не пришел на Русь.
Иногда Черномору думалось: лучше бы и не приходил. Чтобы никто не усомнился: есть только один путь – большей силы и большего страха.
– Митрополит Михаил сказал: «Христос спасет», – без особой уверенности проговорил великий князь.
Черномор промолчал. Но Мстислав его и без слов понял.
Не Христос помог Мстиславу, когда тот умирал от волшбы брата. Брата, которого он пощадил там, на поле близ Листвена.
Черномор спас. Обратил проклятие на проклявшего – и перешла мучительная смерть с одного брата на другого.
Но правы и христиане, когда говорят: зло порождает еще большее зло. Сгинул во тьме Ярослав Хромец. И, захлебываясь кровавой рвотой, умирая той смертью, что была уготована Мстиславу, успел-таки ненасытный братоубийца выхаркать последнюю волю: «Я вернусь!»
И вот он возвращается.
Спасет ли Тот, Кто сказал: «Каждому воздастся по вере его»?
Но крепка ли вера в Него на Руси?
Черномор знал ответ. Была б крепка – не истончилась бы Кромка меж Явью и Навью и не полезли бы мертвые в мир живых.
К счастью для мира, не одной лишь людской верой жива Русь, но – кровью верных.
К счастью для Руси, но не для них.
– Кровь отворяет врата, кровь их и закроет, – сказал Черномор Мстиславу три месяца назад, глядя на закатное небо с дозорной башни киевского детинца. – Кровь богатырей. Призови их, чтоб были они с нами, когда настанет срок.
– А когда он настанет? – спросил тогда Мстислав.
– По Боянову стиху, беда придет после Купалина дня, – ответил Черномор.
– Скоро совсем, – проговорил великий князь Мстислав Владимирович, прозванный Храбрым, и поежился, будто стало вдруг холодно под собольим плащом.
– Скоро, – согласился Черномор. – Еженощно вижу его во сне.
– Брата моего? – спросил Мстислав.
– Нагльфар. Корабль мертвецов. Брат твой – тоже на его палубе. Вместе со своими нурманами.
– Мы убили их однажды! – жестко произнес Мстислав. – Убьем еще раз, если понадобится!
– Так и будет, – не стал спорить Черномор. – А пока вели гриди своей капищ более не жечь и жрецов старобожьих не бить. И другим не давать. К худу это.
– Я их и не бил никогда, – покачал головой Мстислав. – То отец мой и брат мой…
Он вспомнил брата своего Ярослава, его строгое лицо, дивно спокойное, когда Ярослав сказал ему там, на поле близ Листвена:
«Моя жизнь – в твоей власти, брат. И я ее принимаю».
– Я не пролил крови брата, – сказал Мстислав. – Я его простил. И смерть братьев наших ему простил.
– А другие – нет. Отец твой стол взял братоубийством! – по-вороньи хрипло каркнул Черномор. – Навлек проклятие на землю нашу и род свой. Вину его христианский бог на себя принял. Но что в том зачатому в ненависти? Не мог стать преданным сыном тот, кто зачат силком в ночь великой крови. По обычаю Ярослав был в своем праве: мстить за деда, за дядьев, за мать…
– Христос говорит иное, – вздохнул Мстислав.
– Ты веришь? – спросил Черномор.
– Не мне о вере судить, – качнул головой Мстислав. – Мне о людях заботиться. Я – великий князь, но в час беды все ли за мной пойдут? Север помнит Ярослава. Их кровь на клинках моей дружины. Север против юга, христиане против язычников… Нам и умертвий не надо, чтобы кровь лить в усобицах.
– С христианами я договорился, – сурово произнес Черномор.
– Ты? – Мстислав удивился.
Кем только не полагали Черномора: ведуном, колдуном, жрецом вышних… Иные даже – стражем Калинова Моста. Но уж христианином его точно никто не считал.
– Митрополит Киевский Михаил в вере своей тверд. Но не слеп. Проникся. Наложил на богатырские знаки печать Веры.
– Христианской Веры? – уточнил Мстислав.
Черномор кивнул, но уточнил:
– Не обязательно быть христианином, чтобы принять знак. Главное – свобода от Тьмы. А мое плетение сотворит остальное: опознает истинного богатыря, веры родной и земли хранителя, достойного принять и силу, и бремя ее.
– И сколько их, знаков этих?
– Тридцать три. Более не требуется. А от тебя требуется: раздать их верным людям и отправить тех путями Бояновыми.
Мстислав поглядел на спутника, потом – на Тьму, и снова – на Черномора.
– Путями Бояновыми?
– Пророчество, – напомнил тот.
И вдруг заговорил нараспев, будто гусляр:
– Первым из призванных будет он, владыка клинков из закатного края, слуга престола каменного. И страшной станет служба его, и будет она точно замковый камень, выпавший из гнезда.
Проговорил, вздохнул, потер лоб:
– То первый будет, княже. А у второй даже имя названо: Залог. Еще сказано: глаза ее – как солнце в разрыве туч. Влага ее – дар непрошеный, знак ее – птах без имени, ибо неждан приход ее и нет ее в кругу призванных.
– Залог, значит? А у первого даже имя неизвестно. – Великий князь поглядел на чародея. Снизу вверх поглядел, хотя сам роста был немаленького. – И как их сыскать по таким стихам?
– Этих двух искать не надо. Сами найдутся. А где искать третьего – я знаю. Да ты и сам догадаешься. – И опять нараспев: – Сильный духом, верный роду двух рек, двух путей и двух солнц, встанет один против всех, но не падет на него тень крыльев сокола.
– Ты прав, – согласился Мстислав. – Знаю я, о ком речь. И где его искать – знаю. Но захочет ли он сам… отыскаться?
– Найдется, – уверил Черномор. – Ты, главное, воев подбери правильных. Вон Сувору поручи. Он – дотошный. Пусть проследит, чтоб слова правильные наизусть вызубрили. И чтоб с каждым отрядом непременно двое слуг божьих: старой веры и новой. Мы уж с владыкой Михаилом постараемся таких выбрать, чтоб силу имели и меж собой не передрались.
– Три десятка и еще три. Столько по Бояновому стиху. А скольких примут стоячие камни?
– Много званых, да мало избранных… – пробормотал Мстислав, глядя на черные с прожелтью клубы, накрывшие степь, и вновь поежился. – Думаешь, Сувор? Он для войны хорош. А тут ведь не только воины. Жрецы нужны, монахи. Да так подобрать, чтоб в дороге не передрались.
– Это война и есть. Сувор справится! – отрезал Черномор. – Пришло время богатырей. Их время.
– Их или наше? – спросил Мстислав, не сводя глаз с Тьмы.
– Их, – тихо, почти шепотом, произнес Черномор. – Наше на исходе. – И добавил уже совсем беззвучно: – Здесь – на исходе.

Александр Мазин
Душегуб

Сильный духом, верный роду двух рек, двух путей и двух солнц, встанет один против всех, но не падет на него тень крыльев сокола.
Бояново пророчество. Стих седьмой

На крыльцо вышли трое. Немолодой уже, толстоусый гридень, с золотой гривной великого князя киевского на груди, черный, как ворона, длинный и тощий монах и плечистый, с распущенной по плечам гривой жрец-волох, с посоха которого щерилась по-доброму собачья голова с ушами-крыльями.
Толпа загомонила. Соседство монаха и жреца людям было удивительно.
– Люд плесковский! Слушай! – закричал глашатай воеводы, дородный, важный, издали похожий на боярина. – Великокняжье повеление! Слушай!
Толпа утихла. Всем было интересно: что киевские скажут? На дай боги, новый налог какой назначили…
Не налог. Хуже.
– Я – голос великого князя киевского Мстислава Владимировича! – грозным басом прогудел гридень. – Он говорит: «Сбывается пророчество Бояново! Истончилась грань между Навью и Явью, землей и Преисподней! Порушены границы меж мирами людей и тварей! Злая сила идет на крепость земли Русской! Страшная сила!»
Воин умолк. Эхо его голоса несколько мгновений металось по площади, а потом утонуло в рокоте толпы.
Князь плесковский Турбой, в крещении Константин, невысокий, смугловатый, лицом и статью более схожий с матерью, чем с отцом-варягом, убитым свеями покойного Ярослава, выждал некоторое время, потом махнул рукой – и, перекрывая шум, поплыл над головами звон вечевого била.
Взвились и закаркали воро́ны, вечные алчные спутники человеческих толп.
– Тише! – взвился крик глашатая.
– Русь сильна! – рявкнул воин Мстислава. – Великий князь, дружина его, люди его уже встали на пути вражьем! Однако не устоять им, ежели не поднимутся рядом с ними лучшие, богатыри русские, вои славные да люди мудрые, тайны ведающие! Так сказано Бояном Вещим! Так тому и быть!
– Потому мы здесь, люди плесковские! – подхватил речь воина монах. – Избрать угодных и указать им истинный путь!
Выговор у монаха был правильный. Не ромей, значит. Из русов.
– Говорит Господь: много званых, да мало призванных!
– Нам ваше призвание – до курьей гузки! – пронзительно выкрикнул кто-то из толпы. – Все вы, киевские, под себя тянете! Отощали совсем от поборов ваших!
– То-то ты отощал, Кошель! – хохотнул Турбой. – Аж брюхо в кафтан не влазит!
– А я не за себя! – Крикун протолкался вперед. – Я за люд плесковский радею! Зло, слышь, оно везде лезет, не в одном лишь Киеве ихнем. Вот вчера на выселках упырь мальца уволок! На Ситней гати водяники целый обоз сгубили! А ты – в Киев! Киев ваш и так крепок. А ты еще и воев с нас требуешь! Свой град защитишь, а наш – падет! Так я говорю, люди плесковские?
Толпа одобрительно загудела.
– А еще тати Хилька с зимы озоруют! Людей наших как курей режут! А ты, князь, их извести не можешь! Что молчишь? Я правду говорю!
– Знаю! – рявкнул Турбой. – Перуном… и Христом клянусь: убивцам смерть будет! Скорая и неминуемая!
– Это ж когда будет! – закричали из толпы.
– Киевским – лучших людей, а нашим – пропадать! – завопил Кошель, срывая с головы шапку.
Турбой погладил усы, чтобы скрыть усмешку. Скрыть от киевских.
– Нет тут ваших и наших! – надрываясь, закричал Мстиславов гридень. – Есть вся земля Русская! Она как крепость, которую оборонить нужно! Но Киев – врата той крепости! На врата – самый страшный удар! Падут врата – вся крепость врагу отдастся!
Его не слушали. Толпа вновь загудела. Похоже, не убедил ее киевлянин.
И тогда вступил волох.
Вскинутый посох сверкнул. Может, сам, а может, солнце отразилось в глазах-рубинах пса-семаргла.
– Хорош орать, – вроде негромко, но слышно всем произнес волох. – Не дружину ж мы вашу уводим. Может, одного позовем, может – двух, а может, и никого. Может, и не родила земля ваша годного для лучшей рати. Вы нас услышали. Завтра здесь же ждем охотников. Или… – Волох ухмыльнулся. – Охотниц.
– А если не захочет никто? – Кошель присмирел, нахлобучил шапку на голову, но уняться никак не мог. – С чего бы нашим молодцам денежки тратить да ноги топтать? А если убьют по пути? Сами ж сказали: зло повсюду!
– А затем, что князь Мстислав в дружину к себе зовет! – возмутился воин. – То честь великая!
– А я от себя обещаю: ежели найдется достойный среди вас, людей плесковских, дам я ему на прокорм дорожный гривну серебром и коня! – подал голос Турбой.
Толпа разом успокоилась. Гривна – деньги немалые. А еще и конь. Каждый теперь прикидывал: как бы он употребил этакое богатство.
– А помимо того, будет ему от великого князя и Господа нашего полное прощение за все, явное и тайное. И велено будет всем власть имущим содействовать в пути, долгов не спрашивать и обид не чинить под страхом княжьего гнева! – выкрикнул уже монах. – И в том дан будет ему знак великокняжий, в Святой Софии запечатленный!
– А еще оберег волшебный, – вступил волох. – Лично от меня.
– Все слыхали, люди плесковские? – не прибегая к помощи глашатая, осведомился Турбой.
В ответ – нестройный, но вполне дружелюбный ропот.
– Охотники на гривну мою и прочие полезности пускай завтра пополудни к детинцу подходят. Там их посланцы великокняжьи пытать будут!
– А что ж за испытание? – крикнули вразнобой не менее полудюжины плесковцев.
– А простое! – ответил им уже монах. – Годен ты Богу да Добру служить или нет!
– И кто ж такое скажет?
– Бог и скажет! – Монах сделал строгое лицо. – Моими грешными устами!
– А я б, княже, уста медом иль пивом смочил, – вполголоса сообщил Турбою усатый гридень. – Две седмицы в дороге, руки с меча не снимая. В горле от пыли уж кроты завелись.
– Будет, – тоже вполголоса пообещал Турбой. – И питье, и яства, и банька тоже. А скажи: волох ваш, он только женской волшбой владеет или только…
– Я всякой владею, – услыхал жрец. – Только бог мой зазря тревожить его не дозволяет.
– Сочтемся, – пообещал плесковский князь. – У меня немного алатырь-камня осталось. Сгодится?

На следующий день у ворот детинца, а точнее – у дверей Жалобной избы собралась изрядная толпа.
Под присмотром плесковских дружинников-отроков испытуемые поочередно входили внутрь… И выходили опечаленные. Их не взяли.
Внутри, в избе, помимо шестерых дружинников расположились четверо: сам князь плесковский, гридень-киевлянин, волох и по-вороньи черный монах, который, собственно, и занимался отбором достойных. Вернее, отсевом недостойных.
Князь и гридень, носивший по Крещении грозное имя Михаил, развлекались нурманской игрой с трудновыговариваемым названием хнефаталф. Михаил выигрывал. «Конунг» плесковского князя был зажат с трех сторон. Полное окружение – вопрос нескольких ходов.
Волох уже второй час стоял не шевелясь, прислонясь к стене. Может, с богом своим общался, а может, просто спал стоя.
– Не годен, – изрек монах, и очередной кандидат в ратоборцы, ругнувшись шепотом, освободил место.
Монах прижал кожаный кругляш с великокняжьей печатью к руке следующего.
– Не годен.
– Ты, монах, не разумеешь! – возмутился тот. – Я сызмала нечисть гонял. У меня…
– Иди давай. – Дружинник-плескович ухватил гоняльщика за шкирку и перекинул напарнику, который и спровадил того из избы.
Еще одна десница легла на стол.
Монах поднес кругляш…
И тот вспыхнул даже раньше, чем коснулся кожи.
Глаза монаха тоже вспыхнули. Лицо его, темное, костлявое, суровое, будто подсветили изнутри.
– Достоин, – проговорил он, но как-то неуверенно. И громче: – Эй, Михаил! Поди сюда. Вроде есть один.
– Да ну? – Гридень забыл об игре, повернулся сразу всем телом. – Этот?
Волох открыл глаза, отлепился от стены, глянул на избранника, чье лицо пряталось в тени наброшенного на голову капюшона:
– Ну, покажись, красавец!
Избранник медленно стянул с головы капюшон.
– Хилько! – рявкнул князь, вскакивая на ноги.
Его дружинники подхватились еще раньше. Уперли в избранника острия копий.
– Сам пришел! – радостно воскликнул воевода. – Уж мы, Михаил, его ловили, ловили, душегуба! – И, обращаясь к избраннику: – Удивил ты меня, душегуб! Истинно удивил!
– Вы что творите? – Монах даже удивился. – Этот человек теперь под рукой Мстиславовой! А ну прочь оружие!
– Ты не понимаешь, божий человек, – рассудительно произнес князь. – Это ж Хилько. Он мирных людей погубил больше, чем мы с Михаилом в бою положили. Никак не может такой Богу твоему служить!
– Нет, это ты не понимаешь, Турбой, – строго произнес уже киевский гридень. – Кем бы он ни был прежде, теперь он – наш. И печать эта теперь – его. Уйми воев своих.
– А ты, тать, не ухмыляйся, – бросил волох. – Ты уразумей: печать-то – твоя. Но и ты теперь – ее. Ты теперь часть пророчества.
Но Хилько осклабился еще шире, подмигнул Турбою:
– Понял, князь плесковский! Я теперь – часть пророчества! А тебе шиш, намасленный в…
И захрипел, когда по знаку Турбоя один из дружинников вбил копье разбойнику меж ребер.
Кругляш в руке монаха потускнел и погас.
– Что ж ты сотворил? – растерянно проговорил тот, глядя на оседающее тело избранника-татя.
– А вот! – без малейшего раскаяния весело произнес Турбой. – Я же Христом поклялся! Это же грех – твоего Бога обмануть!
– Нашего Бога, – буркнул монах. – Уберите это. – Он указал на мертвое тело. – И давайте следующего.

Александр Мазин
Корабль мертвецов

– Здесь все, – сказал воевода. – Все, кто пришел. Со знаками. Тебя ждут.
– Восемь, – разочарованно произнес великий князь. – Почему их только восемь, Сувор? Сколько было знаков?
– Тридцать три, – ответил воевода. – Может, другие позже поспеют.
– Может. Да мы не можем. Бери этих восьмерых, гриди полсотни, каждому по паре заводных – и к Черномору.
– Когда и куда? – спросил воевода.
– К ночи должны быть за Змеиным валом. Там он вас найдет.
Сувор кивнул. В том, что чародей отыщет их ночью в степи, он не сомневался.
– Поспеете?
– Поспеем, – уверенно ответил воевода Сувор. – Хотя легко не будет. Бабы всё же.
– Не бабы! – строго произнес Мстислав Храбрый. – Богатырши. Сдюжат.

Сдюжили. Хотя прав был Сувор: нелегко пришлось. С рассвета до заката в седлах. Весь светлый день. А день – долгий. Самый долгий день лета. Потому и медлить нельзя.
Лагерем встали, перейдя мелкую – по колено – речушку. До Тьмы отсюда всего ничего осталось.
Шатров не ставили, коней не расседлывали, костров не жгли: поели всухомятку. Времени почти не оставалось. Нынче Солнцеворот. День долог, да ночь близка. Этой ночью все и решится.
Черномор появился в сумерках. Возник из теней, не всполошив ни коней, ни дозорных, уронил «здравия» и подошел к невеликому богатырскому воинству, разместившемуся наособицу. Остановился. Высоченный, чуть сгорбленный. Борода длинная в косицу заплетена. Лица в тени не разглядеть.
Зато сам чародей видел всех. И читал каждого будто свиток.
У каждого из восьмерых читалось разное. Упорство, сомнение, дерзость, страх. Общим было только одно – безмерная усталость.
Постоял, поглядел, потом показал жестом: подъем.
– Гридь – на конь? – спросил вставший позади него Сувор.
Без воодушевления спросил, но с готовностью. Его дружинники тоже не особо свежи, но – повоюют. Выучка сказывалась.
Чародей качнул головой.
– Дальше – без вас, – сообщил он Сувору. – И пешком.
Восьмерых слова чародея не порадовали.
Воевода заколебался.
Из мужей-богатырей только трое казались ему надежными. Остальные еле ноги переставляют. Куда им… Еще и пешком? А с Сувором – лучшая полусотня. Сила.
Черномор угадал мысли. Сказал вполголоса, наклонясь:
– Не твоя битва, воевода. Пока не твоя. Для тебя дело позже найдется. Если Тьма… Когда Тьма отступит, – поправился он, – вы заберете живых. Место знаешь?
– Знаю, – подтвердил Сувор. – Видел. А если… – Он помедлил, вспомнив о «слове сказанном».
– Если не удержим? – спокойно уточнил Черномор. – Если не удержим, сам все поймешь. Тогда бегите. Может, и поживете еще. Да ты не мрачней, воин! – Чародей хлопнул воеводу по плечу, выбив пыль из дорожного плаща. – Справимся. Кто ж, кроме нас! Главное, когда Тьма уйдет, не медли. Тьма уйдет, скверна останется. А где скверна, там живым долго не протянуть. Даже таким. – Он кивнул в сторону кучки избранных. – Уразумел, воевода?
Сувор кивнул неохотно. Не верилось ему, что полсотни лучших дружинников могут быть лишними, но спорить с чародеем не рискнул.
Черномор вернулся к избранной восьмерке.
Оглядел каждого сверху, потом сгорбился по-журавлиному, копнул широченными ладонями воздух – и толкнул что-то от себя.
И ожили восьмеро. Выпрямились, будто сбросив с плеч тяжесть.
Усталость ушла. Словно и не было ни дневной скачки, ни того, что прежде, до Киева. Кто-то удивился, кто-то заулыбался, закатный рыцарь обмахнулся крестом и застыл, будто ожидая: спадут чары.
Но чары не исчезли.
– Вещи свои здесь оставьте, – велел Черномор. – Брать только оружие. Всё оружие, – уточнил он, глянув на маленькую травницу.
– А идти куда? – спросил тот, что с меткой Стрибожьего жреца.
– А то ты не знаешь?
Стрибожич замер на миг, а потом пробормотал:
– Пожалуй что знаю.
– Вот и поспеши, – строго произнес Черномор. – Времени у нас до полуночи. А может, и меньше.

Они успели.
Черный клуб тьмы еще не прорвался сквозь Кромку. Упершись в самое небо, пульсировал и сотрясался, будто прикованный смерч. И пахло здесь уже не пыльными травами, не земным жаром. Смрадом несло, будто с поля недавней битвы.
И добро бы – недавней, а то ведь еще не случившейся!
– Тьма грядет, – глухо проговорил Черномор. – Тьма велика, а нас… немного.
Три женщины, пятеро мужей. Богатыри. Здесь все. И те, кто верен. И те, кто предаст.
Не стольких он ждал. Думал: хотя бы два десятка наберется. Два десятка сильных. Нет, и эти не слабы.
Вот рыцарь лехитский, верный своему Богу, честный духом и неподвластный ни Тьме, ни волшбе. Потому не промыслить его Черномору. Ну да лехит и без того понятен.
Соседка его… Мути в ней много, и кто за ней стоит – не разглядеть. Кто-то силой не обделенный. Может, бог из старых?
А рядом – еще одна. Травница. Силы невеликой. Но то – сама. Ее дар – других сильными делать. Или слабыми.
А вот тот и сам силен. Перевертыш с меткой бога. Истинный богатырь. Кто зверя в себе превозмог, тому и сам Горын не страшен. Имя у него христианское, Андрей, но душа свободна. Такой душе воля дороже обряда.
Рядом с Андреем – еще один воин. На первого похож. И не похож. Над тем Тьма не властна, а этот сам властен над Тьмой. Вот таких бы еще семеро – и Черномор ушел бы спокойно.
– Как зовут тебя, гридь?
– Друзья Лисом кличут, чародей-воевода!
Не похож. Так можно и Жар-Птицу соколом наречь.
А вот этот – сокол и есть. Стрибожий жрец из набольших. Сила в нем велика. Вскроется – не слабей его, Черноморовой, будет. Если будет.
И за этим богов нет. Ни старых, ни Единого. Зато метка имеется. И непростая. Кто ж его так? Ну да неважно. Важно, что страха навьего в нем нет.
А эта… Ух! Не знал, что так бывает. Прежде не было. Ай да Морена! Поделиться своей жрицей. Да не абы какой – Хранительницей. Надо б Морену порасспросить при случае. Тем паче и случай тот выдастся скоро.
Черномор доподлинно знал: этой ночи он не переживет.
Восемь – это немного. Но для обряда довольно. Ведь за каждым из них – силы. Силы разные, иные меж собой недружественны. Но если встанут в правильный черед, воспрянут в каменном хороводе, то и малым числом остановят Тьму. Теперь главное: самому не ошибиться. Поставить каждого на должное место.
Подумалось: не дошел бы хоть один из восьми – и всё. Конец. Ни Дикого Поля, ни Киева, ни Руси – ничего. Закончится этот мир. А каков будет другой – неведомо. И будет ли?
Черномор сглотнул сухим горлом. Призвал чародейское видение – и, силой воли подавив позыв прозреть истончившуюся ткань Междумирья, сосредоточился только на земле и на том, что до времени пряталось под дерном и пожухлой травой.
А прятался под ней Каменный Хоровод. Круг Стражей Границы.
Много таких на земле. Иные видимы, иные – как этот – открываются в час нужды там, где грозит Прорыв и смешение миров. Стоячие камни. Опора тем, кто встанет, чтобы удержать Тьму и уберечь Явь.
И ему, Черномору, видящему , надлежит теперь указать каждому обережнику место.
Воина с меткой Чернобога, сюда. В начало. С кого ж еще начнется пляска, если не с помеченного Потусторонним. А замкнет круг вот эта, с древним именем хранительницы Порога и с враждебными допрежь знаками Жизни и Смерти. Она – Хранитель, и это неспроста, когда Хранитель Яви и Хранитель Прави – один в двух ипостасях. Неспроста и непросто. Если обе богини сошлись в одном, значит, обе – на их стороне. А еще это значит: наложенный их избранницей замок – многажды крепче того, что ставлен лишь с одной стороны. Замкнуть бы только…
Чародей отогнал сомнения. Глупо сомневаться тому, чей срок уже отмерен и ведом.
Восьмеро стояли перед ним. Избранные. Защитники. Богатыри. Сильные. Все они. Даже махонькая травница.

– Сюда становись, – велел Черномор тому, что с меткой Чернобожьего ненавистника, указывая туда, где сквозь траву, дерн и землю виделся ему нужный столп.
– Зачем?
Не удивил. Черномор видел его суть. Тьмы в ней хватало. Но почти вся она была – в прошлом. А вот будущего у него не было. Но, возможно, будет. Если переживет эту ночь.
– Ты ведь Андрей?
– Андрей!
С вызовом.
– Ведомо ли тебе, что значит твое имя?
– Ну, ведомо.
– А значит – кому, как не тебе, первым быть?
Он – не первый. Но так тому, своевольному, легче. И, видя, что избранник колеблется, Черномор добавил вполголоса: – А еще тебе ведомо, Андрей, что у жизни ты в долгу. Пора возвращать.
Понял. Взобрался на камень.
– Ты – следующая.
Лучница. Та, чье имя – Внесшая Залог. Будь у Черномора выбор, ее бы здесь не было. Ни в Каменном Хороводе, ни на этой поляне… Ни в Диком Поле.
Черномор вздохнул. Впору попросить, как просил Бог христиан: «Да минует меня чаша сия». Но чародей не станет. Раз его ненавистница здесь – и заменить некем, значит, так тому и быть.
Встала, не споря. Но глянула…
Так вдоль стрелы смотрят, когда в упор бьют.
– Ты – сюда.
Это – рыцарю. В нем ни сомнений, ни страха. Думает, что знает, зачем здесь. Самонадеян, не умен, но справится. Меч судьбы, обманувший и обманутый. Бог христиан всем предоставляет выбор. Но выбор сей – предрешен.
А вот этих двоих, маленькую повелительницу Знаков и Стрибожьего любимца – непременно рядом. У него просто сила, у нее – сила особая. Сила духа. Встанут вместе – не одолеть. Но пока они не вместе, а только рядом.
– Лис!
Этот встал на место сразу. Не спрашивая. Потому что тоже видел . Он верный.
И еще один верный. Хоть и перевертыш. Со знаком Вестника. Самое место для Седьмого.
И, наконец, последний камень. Замковый. Камень-скреп.
– Прошу тебя, Яга-хранительница.
Встала и расцвела недоброй улыбкой. Почувствовала: Хоровод замкнулся. Они все ощутили. Сначала единство, а потом – Силу, которая пошла из земли вовне, поднимая стоячие камни.
Охнула маленькая травница, чуть согнул колени напрягшийся Лис, раскинул руки и засмеялся Стрибожич, когда вздулась под ногами земля и, разорвав дерн, поползли вверх столпы Хоровода, унося на плоских вершинах восьмерых хранителей Междумирья, позабывших на краткий миг даже о Тьме, клубящейся на расстоянии броска копья.
Невысоко унесли столпы. Всего на полсажени. Их ведь только восемь. Малое число.
Малое, но достаточное.
Сейчас все восемь глядели на Черномора. Глядели сверху, потому что сам чародей не вознесся. Он остался на земле. Внутри Круга.
Черномор наклонился, потрогал жесткую щетку травы. Больше он никогда не ощутит ее вот так, ладонью. Сегодня – в последний раз.
– И что теперь?
Стрибожий жрец.
Ожидаемо. Ветер нетерпелив.
– Теперь ждем, – ответил Черномор, распрямляясь.
– Долго?
– Скоро.
Восемь призванных. У каждого – своя нить, своя судьба, свой выбор. Даже у той, что его ненавидит.
Только у него, Черномора, выбора нет.
И словно отвечая его мыслям – низкий тяжкий вздох. Это земля дрогнула. Больно ей.
Когда земля дрожит, всему живому хочется бежать без оглядки. Мало кто может устоять.
Черномор – может. И восьмеро не побегут. Даже если ночная степь станет подобна шкуре испуганной кобылицы, Хоровод будет стоять. Он вне Прави, Яви и Нави. Он просто есть.

Черномор ждал, но все равно вздрогнул, когда из клубов мрака беззвучно возник, навис над Хороводом черный, блестящий, даже на глаз склизкий корабельный нос.
Нагльфар.
Черномор знал, в какой облик ныне облечется Зло, но все равно вздрогнул. Словно ледяная игла уколола сердце, когда Корабль Мертвых заскользил вниз, будто спускаемый на воду драккар.
Но гоже ли бояться смерти тому, чье имя – Черная Смерть?
Чародей поднял руки. Зеленое светящееся марево поднялось над ним, лизнуло чешуйчатый борт.
Потекла мертвая корабельная плоть и разорвалась тишина. Вой прошел над степью, пригибая траву.
Черномор воздел невидимые руки, охватил восьмерых, оперся на них и возликовал на миг, понадеявшись: вдруг едины они и Хоровод пересилит Жизнью, а не кровью?
Миг истек.
Хлопнула тетива. Каленая, зачарованная против чародея стрела ударила под левую лопатку.
Та, для которой ненависть была целью и смыслом, не предала себя. Но предала их всех, разорвав Хоровод.
Черномор, однако, стоял. Держался и держал. Не так-то просто убить истинного чародея даже зачарованной против него стрелой.
Время почти остановилось. Оно уже не бежало – ползло, густея, переполняясь смертной силой, к неизбежному концу.
По-другому не бывает. Там, где сходятся во имя великой цели ненависть и любовь, кровь неизбежна. Все предрешено.
Взмах длинного рыцарского меча, освященного самим держателем Престола Христова, – и Черноморова голова, взмахнув точно крылом гривой волос, в последний раз втянула расширившимися ноздрями запах собственной жертвенной крови.
Голова взлетела и пала. Взревел могучий Черноморов дух, покидая столетнее тело вместе с чародейской кровью, омывшей рыцарский меч, посвященный Богу, сказавшему: «Я есть Любовь»…
Черный киль Нагльфара заскользил по пролитой крови, будто драккар по мокрому спуску. Закричали восторженно и алчно тысячи мертвецов на его палубе. Черномор-дух увидел смертный оскал второго кормчего. И узнал его.
Хоровод был разорван, потому Внесшая Залог ненадолго пережила того, чья кровь стала Залогом.
Уронив собственный лук, она вцепилась в стрелу, пробившую шею, а двое верных спрыгнули с камней и, позабыв обо всем, взялись рубить папского рыцаря, застывшего над мертвым телом Черномора.
То был страшный миг. Трое хранителей сошлись в междоусобной схватке, крича от ярости, позабыв обо всем. И навис над ними огромный черный нос Нагльфара, грозя размозжить всех троих, принеся их в жертву самому себе.
И когда казалось уже, что сломанная Ветвь будущего необратимо разорвала Пряжу Ткачих, прямо в разверстую брешь полетел сосуд маленькой травницы. Крошечный сосуд, брошенный не слишком сильной, но меткой рукой, пролетел по высокой дуге, оставляя в ночи призрачный серебристый свет. А когда он завис, запутавшись в Сети мертвецов, не сумев коснуться носовой фигуры Нагльфара, пронзил ночь протяжный стон Стрибожьего рога. Разорвалась великанья Сеть, и крохотный огонек пал на черную змеиную голову.
Время тотчас сорвалось с места, понесшись вскачь по незримым волнам, и, теряя связь с Явью, запрокинулась змеиная голова Корабля Мертвых. А затем и весь Нагльфар осел на корму, когда пробилась из обломка Древа Судьбы новая Ветвь. И, повинуясь долгу, опомнившийся рыцарь забыл о собственном спасении, взмыл над землей невозможным прыжком, вцепился в черно-синий змеиный клык левой рукой, а правой принялся рубить выгнувшуюся змеиную шею.
– На камни! Все на камни! – закричала Яга, раскручивая пращу и отправляя наговоренный снаряд в голову мертвецу, силящемуся дотянуться до рыцаря.
В этого – промахнулась, зато попала в другого, которого и оплела волей, заставив ухватить первого поперек туловища и скинуть за борт, на клинок Лиса, что отправил мертвеца в окончательное посмертие.
– На камни! – еще раз крикнула Яга. – Все разом!
И ее услышали.
Вскарабкались на столпы Хоровода Лис и Волшан.
Встала на одно колено мстительница с обломком стрелы в шее.
Снова застонал-загудел Стрибожий рог, и Хоровод замкнулся.
Замкнулся на том, кто отчаянно и безнадежно тщился разрубить лишившейся Благословения сталью змеиную шею воплощенной Тьмы.
Но вошла в клинок общая сила и посыпались на политую чародейской кровью траву ногти-чешуйки, выбитые рыцарским мечом. И вот уже потекла из разрубленной змеиной шеи, развоплощаясь, Тьма. А сам Нагльфар начал клониться вправо – сильнее, сильнее.
А потом посыпались с его палубы за борт, в Явь, в седой ковыль, восставшие мертвецы, разбегаясь по степи будто тараканы, унося в светлый мир черные семена Тьмы, зародыши будущей гибели.
Но – будущей.
А сейчас он уходит! Уходит Нагльфар!
Кричит, клацает зубами мертвый кормчий, бьет костяным кулаком по чешуйчатому борту, но кормило уже не слушается его. И втягивается обратно, в межмировой разрыв, корабль-чудовище, воплощенная Тьма, утягивая за собой убившего Черномора рыцаря, который все еще рубит и рубит…
До тех пор, пока серебристая плеть, павшая с неба, не сдергивает его с корабельного носа и уносит куда-то в небеса.
И он уже не видит ни Нагльфара, ни Тьмы, ни безголового тела чародея, столь ненавистного Священной империи, ни повисшей на столпе мертвой княжны, чья стрела взяла первую кровь, ни шестерых выживших, вновь стоящих на земле, скрывшей в себе стоячие камни Хоровода.
А шестеро стоят внутри колец из вывернутого дерна, перепачканного степным черноземом, и смотрят в светлеющую полосу, на восток, где наливается розоватым теплом степная кромка, стоят и не верят, что всё. Кончилась Тьма.
И правильно, что не верят.

А Сувор всегда верил. Верил: сдюжит Черномор. Не было такого, чтоб он взялся – и оплошал.
Верил и не ошибся. Дунуло свежим ночным ветром в лицо, расширилась грудь – и понял Сувор: ушла Тьма.
Теперь их черед.
– Гридь! На конь! – рявкнул он.
И полусотня рванула по дорожке из примятой травы в посветлевшую ночь. И радость наполняла сердца…
Пока кромешная тварь не взмыла из травы передовому в лицо. Черней ночи, быстрей ворона.
Гридень не оплошал, пригнулся. Тварь скользнула по шлему, не зацепившись, ударилась оземь, где ее тотчас приголубило копытом, а через миг располовинило мечом.
Завоняло, будто сотню клопов разом прихлопнули.
– Огня! – скомандовал Сувор.
Свет факелов твари не понравился. Обе половинки зашевелились, задергались.
– Урм, Див, сожгите дрянь! Только траву не подпалите! – скомандовал Сувор. И остальным: – Шагом вперед!
Еще одну тварь пришибли уже на подходе к месту.
Эта не нападала. Склизкая, черно-зеленая, будто протухшие кишки. Раскорячилась на земле, то пучилась, то опадала. Будто тужилась, выдавливая из себя что-то… Эта если и боялась огня, то виду не подавала.
Может, потому, что посветлело?
Див нацелился копьем…
– Не трогать!
Один из богатырей. Верней, богатырша, избранная. Самая маленькая.
Взмах руки – осыпанная желтой пылью тварь в считаные мгновения ссохлась и осыпалась трухой.
– Что это? – спросил Сувор.
– Семя, – устало ответила избранная. – Смертное семя.
– Черномор там? – спросил Сувор.
– Там, – кивнула избранная. – Там… увидишь.
И Сувор увидел.
Беда.